В советской литературе не очень повезло трактовке проблем дипломатии как искусства, в том числе советской дипломатии. Либо в этом плане о ней почти ничего не писали1, либо говорили о дипломатии партийного руководства, правильности и мудрости принимаемых партией дипломатических решений. К сожалению, даже в многотомной « Истории дипломатии» этой теме посвящены лишь отдельные страницы в первом и втором томах, совсем немного в третьем и ничего в последующих трех книгах. В них рассматривается только внешняя политика и часто критикуется дипломатия западных государств.

В исследованиях советских ученых подчеркивалось, что усилия «дипломатии эксплуататорских классов» направляются на то, чтобы вызвать войну, расширять ее орбиту, увеличить ее продолжительность.

Буржуазные авторы критиковались за то, что в их книгах преобладает тенденция «определять дипломатию в целом только как искусство», а «буржуазная дипломатия» осуждалась за то, что она не обладает способностью понимания действительных тенденций исторического развития и коренных исторических закономерностей, что она «вынуждена маскировать свои действительные цели, скрывать их от народов».

Все основные труды западных дипломатов и ученых — Э. Сатоу, Г. Никольсона, Ж. Камбона подвергались критике за то, что их авторы «недалеко ушли в своих рассуждениях о дипломатическом искусстве, сводя его к субъективным, часто психологическим личным качествам дипломатов».

Г. Никольсон обвинялся в том, что он устанавливает как бы каталог «особых дипломатических добродетелей», а книги известного американского дипломата и ученого Дж. Кеннона хулили за его заявления о том, что в дипломатии в девяноста девяти случаях из ста важное и решающее значение имеют совокупность свойств человека (дипломата) в целом, прежде всего его порядочность, его способность вызвать симпатию и понимание и т. д.

Рассуждения Г. Никольсона о дипломатическом искусстве назывались «порочными», а его построения «искусственными». Что же тогда, по мнению этих авторов, являлось критерием дипломатии? Ответ был таков: «Общественный политический строй — вот в конечном счете решающий критерий для характеристики дипломатического искусства».

Отсюда следовал вывод — хороший общественно-политический строй (это в СССР и странах «народной демократии») — хорошая дипломатия, плохой строй (на Западе) — плохая дипломатия.

Такой вульгаризаторский подход приводил к удивительным и парадоксальным выводам. Казалось бы, если у нас была хорошая дипломатия, то были и хорошие дипломаты — ничего подобного. Уровень дипломатии определялся не способностью наших дипломатов, а общественно-политическим строем и талантами руководителей страны. При этом опирались на известную ленинскую формулу о том, что даже мелкие ходы советская дипломатия делает только с ведома Политбюро ЦК и, расширяя этот тезис, отводили дипломатам роль простых исполнителей. У руководства МИД существовала какая-то боязнь подчеркивать роль советских дипломатов в проведении внешней политики страны. В чем-то дипломаты приравнивались к разведчикам, имена которых никто не должен знать, а их успехи могут зачисляться только на счет руководства страны.

Даже такой умный и опытный дипломат, как А. А. Громыко, хорошо понимавший роль дипломатов в осуществлении политики страны и с уважением относившийся к опытным дипломатическим работникам министерства, не избежал этого поветрия.

Мне довелось присутствовать при разборе им как редактором некоторых глав «Истории дипломатии». Он пригласил к себе в кабинет проф. А. М. Некрича, автора ряда глав, и меня и начал с разбора глав, написанных им. Я их читал, они произвели на меня хорошее впечатление, и я думал, что едва ли он сделает какие-либо замечания. Но он говорил довольно долго, и главные его возражения касались «персонификации дипломатии». «Ну, что у вас на каждом шагу то Чичерин, то Литвинов, то послы Майский, Красин и Боровский, то другие дипломаты. Они были простыми исполнителями, настоящая дипломатия делалась в Политбюро, а диплома

ты, фамилии которых вы упоминаете, были только исполнителями, действовали в соответствии с данными им инструкциями. Вы пишете, что наша дипломатия была успешной, а это значит, что инструкции, которые они получали, были продуманными и хорошими. Так и отметьте, а фамилии эти снимите».

Тогда я не догадывался, что в недалеком будущем и мне предстоит встретиться с тем же самым отношением к этим выдающимся людям, когда я был назначен ректором Дипломатической академии. Мне пришла мысль с делать в академии небольшую портретную галерею наиболее видных советских дипломатов. В ней были представлены портреты Г. В. Чичерина, М. М. Литвинова, послов Л. Б. Красина,

В. В. Воровского. Мы поместили на стенде портреты нашего посла в Польше, погибшего так же, как Боровский, на боевом посту, и других дипломатов. Мы сделали галерею в вестибюле академии, где прямо у входа был большой портрет В. И. Ленина. Не знаю, специально, чтобы посмотреть эту галерею или по другой причине, первый помощник министра посетил академию и, обратив внимание на портретную галерею, распорядился снять ее и заменить стендом с фотографиями членов Политбюро.

Характерно, что в книгах о дипломатии западных авторов обращается особое внимание именно на качества дипломатов, их характеры. В книге Г. Никольсона в специальной главе «Идеальный дипломат» перечисляются все требования, которым должен удовлетворять настоящий дипломат. В статье «Дипломат» в «Дипломатическом словаре», который издавался под редакцией министра, ничего не говорится о личных качествах дипломата. Словарь лишь упоминает формальные требования (возраст, высшее образование, знание иностранных языков) и подчеркивает, что эти требования «сведены к минимуму».

Но, пожалуй, наиболее ярким показателем отношения руководства страны к дипломатам является мнение о советских дипломатах В. М. Молотова, который был председателем Совнаркома, заместителем председателя Совнаркома, министром иностранных дел (1939—1949, 1953—1957). Он говорил: «У нас централизованная дипломатия. Послы никакой самостоятельности не имели и не могли иметь, потому что сложная была обстановка. Какую-нибудь инициативу проявить послам было невозможно. Это было неприятно для грамотных людей — послов Роль наших дипломатов была ограничена сознательно, потому что опытных дипломатов у нас не было (курсив мой. — В. П.), но честные и осторожные дипломаты у нас были, грамотные и начитанные». «Я подчеркиваю, — продолжал он, — наша дипломатия 30—40—50-х годов была очень централизована, послы были только исполнителями определенных указаний. Эта дипломатия в наших условиях была необходима».

Как охарактеризовать эти высказывания руководителей страны о советских послах? Начнем с того, насколько критикуемые были подготовлены к дипломатической деятельности. Я проанализировал биографии 22 первых советских полпредов (послов), из них 15 человек имели высшее образование, трое — незаконченное высшее, остальные — среднее образование (некоторые из них впоследствии стали наркомами, то есть были очень способными людьми). Большинство из первых послов были долго в эмиграции за границей и хорошо знали иностранные языки. В 1920 г. в НКИД по инициативе Чичерина были образованы для рядовых дипломатов курсы иностранных языков, на которых читались и лекции, необходимые дипломатам. В 1934 г. были организованы при НКИД постоянные дипломатические курсы, затем ВДШ и в 1944 г. МГИМО. Недостаток квалифицированных дипломатических кадров стал ощущаться в конце 30-х годов, когда было репрессировано более 100 дипломатов, в том числе послы в 14 странах, среди них Розен-гольц (полпред в Англии), Крестинский (замнаркома, полпред в Германии), Карахан (замнаркома, полпред в Турции). Арестовывали уже после войны И. М. Майского, обсуждался вопрос об аресте М. М. Литвинова. Даже о таких видных наших дипломатах, как Г. В. Чичерин или М. М. Литвинов, о которых весь мир говорил с уважением, руководство страны отзывалось уничижительно.

Сталин питал откровенную неприязнь к Чичерину (впрочем, это чувство было взаимным). Чичерин, например, писал, что «примат партии над государственной деятельностью означает паралич государственной власти». Молотов о министерстве иностранных дел (под руководством Чичерина и Литвинова) отзывался так: «проституированный наркоминдел». Чичерин вынужден был не раз, когда не считались с его мнением, подавать в отставку. В одном из писем он отмечал, что ему нельзя было работать из-за сложившейся вокруг него обстановки. «Молотов упрекает меня в слабости. Наши представления, очевидно, далеко расходятся». Ворошилов утверждал, что Чичерин больше защищает интересы других государств, упрекая его в дворянском происхождении. Калинин обвиняет наркома в том, что последний плохо соблюдает интересы СССР. (Заметим в скобках, что два последних политика — Ворошилов и Калинин, — были малограмотными людьми, считавшими, что они лучше Чичерина разбираются в сложных проблемах международной политики.) Из членов руководства страны (после В. И. Ленина) только Рыков относился к Чичерину нормально. В свою очередь Чичерин писал Рыкову в 1928 г.: «Воспоминания о работе с Вами принадлежат к наилучшим в моей жизни».

О преемнике Чичерина Литвинове Молотов отзывался еще хуже: «Он, конечно, дипломат неплохой, — говорил он, — но духовно стоял на другой позиции, довольно оппортунистической, очень сочувствовал Троцкому, Зиновьеву, Каменеву, и, конечно, не мог пользоваться нашим полным доверием (курсив мой. — В. П.). В конце жизни он политически разложился».

К сожалению, Молотов был не единственным министром иностранных дел, который пренебрежительно относился к своим собственным сотрудникам — дипломатам. Такого же мнения, как свидетельствуют его действия, придерживался и А. В. Козырев. Когда он занял пост министра иностранных дел, он сделал заявление о своем намерении на 90% сократить дипломатический состав союзного МИДа. Об этом рассказал в своей книге Шахназаров.

Он передает содержание переговоров между М. Горбачевым и Б. Ельциным:

Горбачев. Что значит, когда Козырев заявляет, что он обойдется без союзного МИДа? Кто будет участвовать в Хельсинкском процессе,

представлять (Россию) в ООН, вести дела по разоружению? Ведь все это требует опыта и знаний.

Ельцин. Согласен. Сказал, что насчет сокращения на 90% мидовского персонала это образ, примерная цифра.

Горбачев. МИД — это ведь русские люди, можно сказать, столетиями формировавшие учреждение.

Видимо, нового министра одернули, и МИД СССР не подвергся уничтожению. Правда, потом в нем были созданы такие условия для работы дипломатов, что значительная их часть сама покинула МИД.

А как на Западе оценивались наши дипломаты? Г. Никольсон, не одобряя методов советской дипломатии, вместе с тем отмечал «ее силу, ее опасность».

Как мы уже говорили, высокого мнения о Чичерине были немецкие и английские дипломаты.

У. Черчилль писал об отставке Литвинова «Этот выдающийся еврей, объект вражды Германии, был пока отброшен, как сломанная игрушка».

Американский исследователь советской внешней политики Луи Фишер так отзывался о Литвинове: «Всегда твердый, откровенный и мужественный, он говорил правду чаще (чем другие), а иногда его речи были сенсационными». Он отмечал, что Литвинов защищал советских дипломатов от действий «тайной полиции Москвы» и спас многих из них.

Английский посол Макдермот считает, что у советской дипломатии «можно кое-чему поучиться». Он призывал Запад быть мудрым «и рассматривать советских дипломатов такими, какими они в действительности являются — интеллигентнъши, прекрасно тренированными. Они могут внести существенный вклад в разрешение проблем войны и мира» (курсив мой. — В.П.).

Известно отрицательное отношение писателя А.И. Солженицына к внешней политике и дипломатии царской России (не всегда, впрочем, справедливое и обоснованное). Не секрет его крайне негативная позиция в отношении политики коммунистов и тем интереснее его оценка внешней политики и дипломатии СССР.

В журнале «Новый мир» он пишет, что «коммунисты не повторили ни единого промаха и ляпа царской дипломатии». Критикуя советскую дипломатию за (по его словам) «цинизм и жестокость», он вместе с тем хвалит ее, говоря, что за всю историю дипломатии России «советская была находчива, неуступчива, цепка, бессовестна и везде превосходила и побивала западную».

Он отмечает, что эта дипломатия вызывала восторженное сочувствие у западного передового общества, отчего «потуплялись западные дипломаты, с трудом натягивая аргументы».

Вместе с тем тот же Никольсон, например, отмечает, что теория марксизма-ленинизма не помогла русским создать какую-либо систему переговоров.

Но, пожалуй, никто так резко не критиковал идеологические корни советской дипломатии, как Чичерин.

Он хорошо видел, какой вред эта идеологическая деятельность, «партийный» подход к международным отношениям приносит нам. «Из наших, по известному шутливому выражению “внутренних врагов”, первый — Коминтерн. Это смерть внешней политики. Особенно вредными и опасными были коминтерновские выступления наших руководящих товарищей и всякое обнаружение контактов между аппаратом и компартией. Выяснилось, что в Турции вся компартия служила в наших учреждениях, это была форма финансирования партии».

Особенный вред внешней политике и дипломатии, по мнению Чичерина, нанесла внутрипартийная борьба с оппозицией, когда, по его словам, «были открыты шлюзы для всякой демагогии и всякого хулиганства. Теперь работать не нужно, нужно бороться на практике против правого уклона. Т. е. море склоки, подсиживания, доносов. Осуществлялась диктатура языкочешущих над работающими».