Одним из наиболее важных качеств дипломата является его лояльность. Это стало для дипломатической службы аксиомой. Но относительно того, что такое лояльность, существует разброс мнений. Максималистское толкование лояльности заключается в лояльности в отношении всех персон, стоящих над ним — президента, премьера, министра иностранных дел, его заместителя, начальника департамента (основной фигурой, с которой связывается посол).

При этом надо иметь в виду, что некоторые правительства и министерства любят оптимистические доклады, радужные донесения. Не составляет в этом отношении исключение и Министерство иностранных дел России, в особенности некоторые департаменты. Иногда этот принцип распространяется и на власти страны пребывания: благоприятный вывод — хороший посол, не сложились отношения — плохой. Безусловно, что умение установить добрые отношения с руководством страны, в которой вы работали, — очень важное качество посла. Но вопрос в том, какими средствами они достигаются — уступками? Не слишком твердым отстаиванием своей позиции? Тогда эта «лояльность» оборачивается нелояльностью в отношении своего правительства. Лояльность — это преданность своему государству, его правительству, политической линии, которая, как правило, формулируется президентом (премьером) и министром и обычно доводится до посла через министра иностранных дел, это строгое выполнение полученных им инструкций и дисциплинированность в самом широком смысле этого слова. Принцип лояльности является и одним из основных требований, предъявляемых к российской дипломатии и дипломатам. Выступая по телевидению, министр иностранных дел Е. М. Примаков сказал: «МИД России абсолютно лоялен в отношении президента». Это не подлаживание под личные точки зрения того или иного чиновника, даже высокого ранга.

Дипломат до тех пор честно выполняет свои функции, пока он сообщает руководству своего государства абсолютно правильную объективную информацию. Он — интеллектуальный солдат своей страны. Его дисциплинированность не только равна, но даже более жесткая, чем дисциплинированность военнослужащего — от солдата до генерала. И ущерб от его малейшей недисциплинированности, от отсутствия точности и аккуратности и безусловной исполнительности может быть больше, чем от недисциплинированности солдата.

С особой остротой вопрос о значении точного информирования дипломатами своего правительства поставил еще Кальер. Он подчеркивал, что дипломат ни в коем случае не должен, скажем, сообщать своему правительству «о надеждах на успех в ходе переговоров до тех пор, пока успех не находится в его руках». Он предупреждал дипломатов об искушении говорить правительству то, что оно желало бы слышать, а не то, что ему следовало бы знать, какой бы горькой правда ни была. У. Черчилль так отзывался об одном из своих адмиралов: он прекрасный человек, но имеет один недостаток — не может быть неподатливым.

Дипломат представляет не себя, отстаивает не свои личные взгляды, а интересы своего правительства. Это — его главная обязанность, сущность его работы. Для него нет ничего дороже, чем защищать интересы страны в строгом соответствии с полученными инструкциями. И нет большего недостатка, если он не следует этому правилу. Болезнью дипломатов (в частности в США и некоторых других странах) считается так называемый «локалитис» — пристрастие к стране (местности), где он долго живет и работает, и тогда ему эта страна и ее политика нравятся больше своей. С одной стороны, хорошо, когда дипломат долго живет в чужой стране, он лучше узнает ее, ее язык, нравы, у него появляются широкие и доверительные контакты. Его информация более глубокая. Такому работнику нет цены. Посол СССР в США Анатолий Добрынин был в Вашингтоне в течение 24 лет при шести президентах, и руководство СССР было настолько удовлетворено им, что ему, единственному из всех послов, было присвоено звание Героя социалистического труда. Такие «послы-долгожители» пользовались большим уважением в странах их пребывания. Но именно это и вызывало иногда опасение — не стал ли посол слишком мягким, услужливым в отношении страны своего пребывания.

Иногда к тактике — не раздражать руководство — подталкивает дипломатов аппарат самого министерства, потому что «тревожные донесения» заставляют прибегать к каким-то действиям, к преодолению инертности, что может не понравиться руководству. В министерствах иностранных дел различных стран уже выработан ряд доводов против «локалитиса». Более долгий срок пребывания за границей одних дипломатов задерживает направление за границу других сотрудников, желающих поехать на оперативную загранра-боту (которая часто более интересна и лучше оплачивается, чем в родной стране). Другой довод — люди привыкают к своим связям за границей и перестают критически воспринимать события; цитируются при этом слова Сократа: с Все знать — значит простить». Надо отметить, что далеко не все дипломаты одобряют борьбу с «локалитисом», ссылаясь при этом на то, что частая смена дипломатов ведет к понижению их профессионализма, к затруднениям в установлении контактов (на установление серьезных связей уходит год-два, а затем наступает отъезд сотрудников и разрыв связей). Частые смены приводят к назначению дипломатов в страны, далекие от их специализации, что тоже идет не на пользу дела. Наконец, и жители страны пребывания дипломата, в особенности те из них, кто установил хорошие контакты с иностранными дипломатами, также осуждают эту систему. Они обычно говорят: «Только мы познакомились с дипломатом, стали с ним регулярно встречаться и получать интересную и полезную информацию, как получаем приглашение на прием с пометкой “по случаю отъезда на родину”». В американской дипломатической службе при подготовке молодых специалистов обращают особое внимание на лояльность дипломатов. «Сообщайте правдивую информацию, а не то, что хочет начальство», — гласит инструкция. «Выполняйте принятое центром решение, даже если с ним не согласны».

Такого рода требования объясняются тем, что (позволю себе повторить), к сожалению, дипломаты по разным причинам — не желая огорчать пессимистической информацией свое правительство или не желая осложнять отношения со страной пребывания, дают неточную, обычно более розовую информацию, которая не требует каких-то решительных действий. Иногда послы считают действия своего правительства слишком резкими, смягчают отдельные выражения, поручения, или даже сопровождают их какой-нибудь оговоркой, или жестом дают понять, что они не вполне согласны с тем представлением, которое его правительство поручило ему сделать. Один австралийский дипломат отмечал, что некоторые его коллеги, чтобы не попасть в разряд «непопулярных» у тех правительств, при которых они аккредитованы, поддаются искушению «снижать тон» полученных инструкций и поручений и высказываться не так строго, как им было предписано. Это объясняется желанием понравиться и установить добрые отношения.

Очень опытный советский дипломат (кстати, впоследствии профессор Дипломатической академии) Б. Е. Штейн, наш посол в Финляндии, а затем в Италии получил для передачи заявление советского правительства, составленное в довольно резкой форме. В нем, в частности, говорилось, что Финляндия держит «камень за пазухой» с намерением употребить его против нас. Так как заявление было и без того далеким от обычного дипломатического языка, посол решил опустить эти слова (о чем честно и доложил Москве). Последовала немедленная реакция — требование посетить вновь министра иностранных дел и передать точно наше заявление, не упуская ни одной фразы из него, что посол и сделал, на этот раз употребив и злополучный «камень за пазухой». Чего же достиг посол своим «редактированием послания»? Он поставил под удар себя и не только не ослабил заявление своего правительства, но, напротив, новым визитом и повторным заявлением даже усилил его тональность.

Другой случай произошел с английским послом в Москве сэром Эсмондом Овием. В 1933 г. в СССР была арестована группа английских инженеров фирмы «Метро-Виккерс», приглашенных на Урал для экспертной помощи. Естественно, прежде чем дать советы, они должны были познакомиться с заводами. Это знакомство «было расценено как шпионское» и они были отданы под суд. Надо отметить, что в отличие от последующих процессов следствие и суд велись с соблюдением всех норм законности (о чем свидетельствовали и английские журналисты), но само обвинение было абсурдным. В ходе расследования Э. Овий несколько раз посещал М. М. Литвинова, который вел беседы с послом в довольно суровой форме. У нас было подозрение, что посол неточно информирует Лондон о жесткой позиции Москвы. Мы решили переслать свои записи бесед в наше посольство в Лондоне и сделать это открытой почтой в надежде, что англичане перлюстрируют ее и поймут нашу позицию. Но англичане не сделали этого — несекретная почта их не интересовала; тогда мы решились на беспрецедентный шаг. Опубликовали записи бесед Литвинова с Овием. Форин Офис, конечно, удивился и немедленно запросил своего посла телеграммой: «Какая запись является правильной?» Сэр Эсмонд дипломатично ответил: «Обе записи являются правильными, но русская — более подробная». Последовала инструкция послу немедленно вылететь в Лондон «для консультации». Посол был уволен в отставку, его дипломатическая карьера закончилась. А это был неплохой посол. Я мог в этом убедиться сам. В 1958 г., когда я был в Оксфорде, он пригласил меня к себе в имение, которое было расположено недалеко от университета, показал множество фотографий и документов, из которых было ясно, что он имел в Москве очень широкие связи с членами Советского правительства и пользовался у них уважением.

Читатель может спросить, а как быть, если дипломат, посол не согласен с полученной инструкцией, с внешнеполитической линией своего правительства? Как мы уже видели по позиции американского госдепа, во-первых, следует исполнить инструкцию, во-вторых, опротестовать ее. А если правительство не согласится с вами — тогда действует правило «Se soumettre ou se demettre» — подчиниться или подать в отставку.

Дипломат должен быть решительным и не бояться отстаивать свою точку зрения, не заботясь о своей шкуре. Если он не делает этого, то он вступает в конфликт со своей совестью. Но он должен быть и дисциплинированным. Как заметил один английский дипломат, «тот, кто должен выступать от имени своего правительства, должен уметь и возражать ему», подчиняться, когда дело не касается принципиальных вопросов, и нельзя думать, что правительство всегда будет согласно с вашей точкой зрения. Оно тоже имеет право на свою точку зрения и иногда располагает более обширной информацией, чем вы, для принятия решения.

История знает примеры и того, и другого решения: и дисциплинированности, когда приходится, выражаясь словами поэта, «наступать на горло собственной песне», и игры ва-банк по принципу или-или: «или вы согласны со мной, или я ухожу». Английский посол в Каире выступил против организации интервенции Англии, Франции и Израиля во время Суэцкого кризиса 1956 г., выступил, исходя из интересов своей страны, как он их понимал, и исходя из того, что понимал катастрофический исход ее для Англии.

Но есть в этом акте и своя сложная сторона — как это должен сделать посол, в какой форме? Никаких законов и правил на этот счет нет. В дипломатических кругах существует мнение, что в таких случаях, уходя в отставку, посол должен мотивировать свое решение не ссылкой на несогласие с политикой правительства (так как в этом случае он нанесет ущерб своей стране, интересы которой он призван защищать), а сослаться на какую-либо личную причину (состояние здоровья, семейные обстоятельства и т.п.). Наверное, эта точка зрения имеет под собой серьезные основания. О таком положении, когда мнение дипломата расходится с инструкцией, рассказывает в своей драме «Валленштейн» немецкий поэт и драматург Иоганн Фридрих Шиллер:

Альбрехт Валленштейн, главнокомандующий имперскими войсками в войне 1618—1648 гг., ведет переговоры со шведским полковником Врангелем. Валленштейн интересуется, что думают о нем в лагере шведов, насколько прочно его, Валленштейна, положение.

— Полковник, каково ваше мнение? — спрашивает он шведского представителя.

— У меня здесь к вам только поручение, а мнения нет.

Так поступает военный, так должен поступать дипломат. Ж. Камбон отмечает, что среди дипломатов (в особенности из аристократических семей) имеются представители, которые щеголяют своими убеждениями, часто противоречащими политике и установкам правительства, которое они представляют. «Их поведение столь же неуместно, — замечал он, — как поведение дипломатического представителя республики, который изображал бы из себя монархиста». И заключает анализ этой проблемы Камбон словами: У дипломата «независимость суждений не должна доходить... до нарушения дисциплины». Другой пример. Во время чехословацких событий 1968 г. мне довелось быть посланником в Лондоне. В то время все чехословацкие дипломаты, включая сотрудников военных атташатов, осуждали линию и действия своего правительства и стран Варшавского договора, и только посол и третий секретарь посольства (Седлачек — впоследствии он был назначен послом Чехословакии в одной из стран Азии) были лояльны в отношении правительства и его политики в связи с действиями СССР. Симпатии всех англичан (и всех политических партий, включая компартию Великобритании) были на стороне большинства чехословацких дипломатов, которые открыто критиковали свое правительство и по существу создали в Лондоне параллельное посольство Чехословакии. Но вот парадокс — никто из англичан, симпатизируя им, не хотел иметь с ними дело. А журнал «Diplomatic», близкий к Форин Офису, опубликовал редакционную статью, в которой писал, что дипломаты-оппозиционеры перестали быть дипломатами, так как они больше не представляют правительство, а для Англии и всех официальных лиц страны важны отношения с правительством Чехословакии и теми, кто его представляет: «Нам важно знать, что думает и какую политику проводит правительство Чехословакии, а не ее диссиденты», — писал журнал.